Мотивы дороги и ветра в творчестве Пушкина

Мотивы дороги и ветра не были индивидуальными мотивами пушкинского творчества. Они имели давнюю традицию в русской литературе, и Пушкин, включая их в свои произведения, во многом использовал опыт предшественников.
Для Пушкина “южного” периода мотив дороги связан с идеологией романтизма, одной из главных тем которого была тема изгнанничества или добровольного бегства. Традиционными для романтической поэзии причинами этого бегства были неудовлетворенность героя его отношениями с обществом:
Людей и свет изведал он
И знал неверной жизни цену…
(“Кавказский пленник”, 1820)
…Я вас бежал, питомцы наслаждений, Минутной младости минутные друзья… –
(“Погасло дневное светило…”, 1820)
или неразделенная любовь:
Лежала в сердце, как свинец,
Тоска любви без упованья.
(“Кавказский пленник”)
Романтический герой оставляет родные края и отправляется странствовать:
Покинул он родной предел
И в край далекий полетел
С веселым призраком свободы…
Лети, корабль, неси меня к пределам дальним
По грозной прихоти обманчивых морей,
Но только не к брегам печальным
Туманной родины моей.
Романтический герой – вечный скиталец, вся его жизнь – дороги, и любая остановка означает для него потерю свободы. В романтической поэзии тема свободы с мотивом дороги связана очень тесно.

Не случайно поэму “Цыганы” Пушкин начал с описания кочевого цыганского быта:
Цыганы шумною толпой
По Бессарабии кочуют.
Они сегодня над рекой
В шатрах изодранных ночуют.
Как вольность, весел их ночлег
И мирный сон под небесами.
Если же в романтическом произведении появлялась тема тюрьмы и узника, то она всегда связывалась с мотивом побега, со стремлением к свободе:
“Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за тучей белеет гора,
Туда, где синеют морские края,
Туда, где гуляем лишь ветер… да я!”
(“Узник”, 1822)
Упоминание ветра здесь не случайно: в романтической литературе он стал устойчивым символом свободы.
Со стремлением к свободе мотив ветра прямо связан в стихотворении “Кто, волны, вас остановил…” (1823):
Взыграйте, ветры, взройте воды,
Разрушьте гибельный оплот.
Где ты, гроза – символ свободы?
Промчись поверх невольных вод.
Однако здесь мотив ветра получает новый по сравнению с “Узником” смысл. В 1823 году был разгромлен кишиневский кружок декабристов, с участниками которого Пушкин был знаком лично. Первую строфу стихотворения можно прочитать как отклик на это событие:
Кто, волны, вас остановил,
Кто оковал ваш бег могучий,
Кто в пруд безмолвный и дремучий
Поток мятежный обратил?
С декабристской проблематикой стихотворения, с его политической окраской (это выражено и в лексике: “поток мятежный”, “гибельный оплот”, “невольные воды”) связано то, что “символом свободы” назван не просто ветер, как в “Узнике”, а именно гроза. По своему символическому значению она приближается к буре в стихотворении “Зачем ты послан был и кто тебя послал?..” (1824):
Вещали книжники, тревожились цари, Толпа пред ними волновалась, Разоблаченные пустели алтари, Свободы буря подымалась.
И вдруг нагрянула… Упали в прах
и в кровь, Разбились ветхие скрижали…
Здесь буря олицетворяет французскую революцию, которая, уничтожив старые законы (“разбились ветхие скрижали”), должна была принести Франции свободу.
Однако в поэзии Пушкина мотив бури включался и в другой контекст. Так, например, мотив этот появляется в стихотворении “Зимний вечер” (1825). Здесь буря, стихия противопоставлена маленькому замкнутому пространству, “ветхой лачужке”. На антитезе дом – буря, в сущности, строится все стихотворение:
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя,
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя.
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя: где же кружка?
Сердцу будет веселей.
На аналогичной антитезе дом – дорога построено стихотворение “Зимняя дорога” (1826). Мотив дороги здесь связывается с “волнистыми туманами”, “печальными полянами” и “однозвучным” колокольчиком, а сама дорога названа “скучной”. Этому долгому и утомительному пути противопоставлен домашний уют:
Скучно, грустно… Завтра, Нина,
Завтра, к милой возвратясь,
Я забудусь у камина,
Загляжусь, не наглядясь.
Если в романтической поэме мотив дороги связывался с постоянным движением, с кочевой жизнью и именно такая жизнь считалась наиболее приближенной к идеалу – полной свободе человека, то в 1826 году Пушкин осмысляет эту тему по-другому.
Демонстративный отход от романтической традиции в разработке мотива дороги проявился в “Евгении Онегине”. В тексте романа главный герой не раз сопоставлялся с романтическим героем (например, в первой главе:
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он…)” –
и путешествие Онегина должно было вызвать у читателя ассоциации с “Паломничеством Чайльд-Гарольда”. В этом сопоставлении еще более отчетливо проступали различия между путешествием в романтической поэме и в “Евгении Онегине”. В отличие от поэмы, в романе оно лишено лирических отступлений и сдержанно по тону (за исключением “одесских” строф). Это было связано с особым положением, которое путешествие Онегина занимает в романе: здесь сравнивалось прошлое России и ее настоящее. Онегин проезжает исторические места, но в “отчизне Миниха”, Нижнем Новгороде, видит, что
Все суетится, лжет за двух,
И всюду меркантильный дух.
Контраст между героическим прошлым города и его настоящим подчеркивается эпитетами “поддельные”, “бракованные” и сочетаниями “горсть услужливых гостей” и “прошлогодни моды”. Такое же противопоставление проводилось в черновом варианте и в “московской” строфе:
Москва Онегина встречает
Своей спесивой суетой,
Своими девами прельщает,
Стерляжьей потчует ухой.
В палате английского клоба
(Народных заседаний проба)
Безмолвно в думу погружен,
О кашах пренья слышит он.
Таким образом, путешествие в романе получает новое по сравнению с “южными” поэмами значение.
Но мотив дороги в “Евгении Онегине” – это не только путешествие Онегина, но и путешествие Лариных из деревни в Москву. Здесь Пушкин использует подчеркнуто “низменную” лексику, недопустимую в романтической поэме:
Мелькают мимо будки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды…
Стилистика другой строфы, описывающей многочисленные неудобства при путешествии по российским дорогам:
Теперь у нас дороги плохи,
Мосты забытые гниют,
На станции клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит, –
построена на столкновении двух контрастных лексических рядов, которое создает комический эффект: с одной стороны, это европеизмы (“прейскурант”, “аппетит”), с другой – подчеркнуто бытовая, непоэтическая лексика (“клопы”, “блохи”, “изба”).
Эти онегинские строки писались одновременно с “Дорожными жалобами” (1829), и стихотворение, где поэт размышляет о возможной смерти на дороге, близко им по стилистике и по полушутливому тону:
Долго ль мне гулять на свете
То в коляске, то верхом,
То в кибитке, то в карете,
То в телеге, то пешком?
Не в наследственной берлоге,
Не средь отческих могил,
На большой мне, знать, дороге
Умереть Господь судил…
По тематике стихотворение близко “Зимней дороге”: в последних его строфах встречается то же противопоставление дорога – дом:
Долго ль мне в тоске голодной
Пост невольный соблюдать
И телятиной холодной Трюфли
Яра поминать?
То ли дело рюмка рома,
Ночью сон, поутру чай;
То ли дело, братцы, дома!..
Ну, пошел же, погоняй!..
Очевидно также сходство и с другим, еще более ранним стихотворением “Телега жизни”: в стихотворении 1823 года жизнь тоже сравнивается с длительным путем, скитаниями по дурным дорогам:
Хоть тяжело подчас ей бремя, Телега на ходу легка; Ямщик лихой, седое время, Везет, не слезет с облучка.
Философское значение мотив дороги получает и в “Бесах” (1830). В этом стихотворении он связывается с мотивом вьюги, который тоже имеет символический смысл.
Путника застает в “чистом поле” метель, и, сбившись с дороги, он полностью оказывается во власти темных, враждебных сил:
“Эй, пошел ямщик!..” – “Нет мочи:
Коням, барин, тяжело;
Вьюга мне слипает очи;
Все дороги занесло;
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам”.
Человек оказывается беспомощным перед стихией, он не может справиться с этой жестокой силой:
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк; Кони стали…
Сходный мотив появляется в повести “Метель” (1830), где стихия резко меняет судьбы героев вопреки их воле: из-за метели Марья Гавриловна навсегда разлучается с женихом; после неудавшегося побега она возвращается домой, и родители даже не подозревают о происшедших событиях; после роковой ночи Владимир отправляется в армию и погибает в Отечественной войне 1812 года. Наконец, из-за метели в жадринскую церковь случайно попадает Бурмин и случайно же становится мужем Марьи Гавриловны.
Но еще больше, чем с “Метелью”, стихотворение “Бесы” перекликается со второй главой “Капитанской дочки” – “Вожатый”. Здесь, как и в “Бесах”, застигнутый бураном путник теряет дорогу и его кони останавливаются в “чистом Поле”. Есть даже отдельные совпадения. Так, например, словам ямщика в “Капитанской дочке”: “Да что ехать? невесть и так куда заехали: дороги нет, и мгла кругом” – соответствует уже цитировавшийся отрывок из “Бесов”. Сход но и продолжение разговора между ямщиком и барином:
“Что там в поле?” –
“Кто их знает? пень иль волк”, –
и “Вдруг увидел я что-то черное. “Эй, ямщик! – закричал я, – смотри: что там такое чернеется?” – “А бог его знает, барин, – сказал он, садясь на свое место; – Должно быть, или волк, или человек”. То, что “чернелось” в поле, действительно оказалось человеком, и человек этот указал Петруше Гриневу дорогу. Но в той же главе Гриневу снится пророческий сон: человек оказывается “страшным мужиком “, который, размахивая топором, наполнил всю комнату “мертвыми телами”, и этот “страшный мужик” “ласково… кликал” Гринева и предлагал “подойти” под его “благословение”. Таким образом, “дорога”, указанная Пугачевым, оказалась спасительной для Петруши и гибельной для других. Глубоко символично то, что Пугачев появляется из бурана и спасает от него Гринева: таким же “беспощадным”, как стихия, окажется поднятый Пугачевым бунт, и Пугачев не раз спасет от этой слепой силы Петрушу.
Мотив ветра, стихии связывается с темой бунта и в “Медном всаднике” (1833), над которым Пушкин работал одновременно с “Историей Пугачева”:
Но вот, насытясь разрушеньем
И наглым буйством утомясь,
Нева обратно повлеклась,
Своим любуясь возмущеньем
И покидая с небреженьем
Свою добычу. Так злодей,
С свирепой шайкою своей
В село ворвавшись, ломит, режет,
Крушит и грабит; вопли, скрежет,
Насилье, брань, тревога, вой!..
И, грабежом отягощенны,
Боясь погони, утомленны,
Спешат разбойники домой,
Добычу на пути роняя.
Здесь, как и в “Капитанской дочке”, разбушевавшаяся стихия сравнивается со “свирепой шайкою” разбойников. И эти силы, мощные и беспощадные, противостоят государственной власти, самодержавию:
В тот грозный год
Покойный царь еще Россией
Со славой правил. На балкон,
Печален, смутен, вышел он И молвил: “С Божией стихией
Царям не совладать”.
Мотивы дороги и ветра включались Пушкиным в самые разные по тематике произведения и приобретали все новые символические значения.



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

контакт полупроводников
Мотивы дороги и ветра в творчестве Пушкина