Музыка сердца в произведениях М. Ю. Лермонтова

Страницы юношеских тетрадей Лермонтова напоминают стихотворный дневник, полный размышлений о жизни и смерти, о вечности, о добре и зле, о смысле бытия, о любви, о будущем и о прошлом.
Редеют бледные туманы
Над бездной смерти роковой,
И вновь стоят передо мной
Веков протекших великаны…
Историю протекших веков и все лучшее, накопленное русской и европейской культурой – поэзию, прозу, драматическую литературу, музыку, живопись, исторические и философские труды, – Лермонтов усваивал систематически, начиная с первого дня пребывания в пансионе при Московском университете и затем в годы студенчества.
Он владел французским, немецким, английским, читал по-латыни, впоследствии, на Кавказе, принялся изучать “татарский”, то есть азербайджанский, язык, в Грузии записывал слова грузинские и одной из своих поэм дал грузинское заглавие “Мцыри”. Он помнил тысячи строк из произведений поэтов великих и малых, иностранных и русских, но из обширного круга чтения двух авторов нужно выделить Байрона и – особенно – Пушкина. Еще ребенком Лермонтов постигал законы поэзии, переписывал в альбом их поэмы. Перед Пушкиным он благоговел всю свою жизнь. И больше всего любил “Евгения Онегина”. Об этом он сам говорил Белинскому. Он не просто читал – каждая книга для него становилась ступенью к самостоятельному пониманию назначения

поэзии, каждая воспринималась критически.
Воображение уносило его на Кавказ, где он побывал в детстве, и в страны, где он никогда не бывал,- в Литву, Финляндию, Испанию, Италию, Шотландию, Грецию, в будущее и в прошлое и даже в мировое пространство, где летает печальный Демон:
Как часто силой мысли в краткий час
Я жил века и жизнию иной,
И о земле позабывал…
Его мысль находилась в непрестанном горении. Недаром Белинский сразу же отметил у Лермонтова “резко ощутительное присутствие мысли”, и не одни пластические изображения, заключающие в себе мысли поэта, но самая мысль, обретшая художественную форму, составляет силу множества его лучших вешей – “Не верь себе”, “Сказки для детей”, “Демон”, “Дума”:
И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.
Природа наделила его страстями. Трех лет он плакал на коленях у матери от песни, которую она напевала ему. И в память о рано угасшей матери и о песне он написал потом своего “Ангела”:
Он думу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез;
И звук его песни в душе молодой
Остался – без слов, но живой.
Лермонтов был одарен удивительной музыкальностью – играл на скрипке, на фортепьяно, пел, сочинял музыку на собственные стихи. В последний год жизни он положил на музыку свою “Казачью колыбельную песню”. Были даже и ноты, но пропали и до нас не дошли. Однако, если бы мы даже не знали об этом, мы догадались бы о его музыкальности, читая его стихи и прозу. Не много было в мире поэтов, умевших передавать тончайшие душевные состояния, пластические образы и живой разговор посредством стиха и прозаической фразы, звучание которых составляет неизъяснимую прелесть, заключенную в музыкальности каждого слова и в самой поэтической интонации. Не много рождалось поэтов, которые бы так “слышали” мир и видели бы его так – динамично, объемно, красочно. В этом Лермонтову-поэту помогал его глаз художника. Не только с натуры, но и на память он мог воспроизводить на полотне, на бумаге фигуры, лица, пейзажи, кипение боя, скачку, преследование. И, обдумывая стихотворные строки, любил рисовать грозные профили и горячих, нетерпеливых коней. Если бы он профессионально занимался живописью, он мог бы стать настоящим художником.
Изображая в “Герое нашего времени” ночной Пятигорск, он сначала описывает то, что замечает в темноте глаз, а затем – слышит ухо: “Город спал, только в некоторых окнах мелькали огни. С трех сторон чернели гребни утесов, отроги Машука, на вершине которого лежало зловещее облачко; месяц поднимался на востоке; вдали серебряной бахромой сверкали снеговые горы. Отклики часовых перемежались с шумом горячих ключей, спущенных на ночь. Порою топот коня раздавался по улице, сопровождаемый скрипом нагайской арбы и заунывным татарским припевом”.
Эти описания Лермонтова так пластичны, что становится понятно, почему современники называли его русским Гете: в изображении природы великий немецкий поэт считался непревзойденным. “На воздушном океане”, строки, не уступающие пантеистической лирике Гете, Лермонтов написал в двадцать четыре года. При всем том он умел одухотворять, оживлять природу: утес, тучи, дубовый листок, пальма, сосна, дружные волны наделены у него человеческими страстями – им ведомы радости встреч, горечь разлук, и свобода, и одиночество, и глубокая, неутолимая грусть.



1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...

сочинение легенда о данко
Музыка сердца в произведениях М. Ю. Лермонтова