Тема творчества у Есенина, Блока, Маяковского, Ахматовой и Пастернака

Поэзия XX века значительно отличалась от поэзии XIX века. В XX веке сформировались различные литературно-художественные направления (символизм, акмеизм, футуризм, имажинизм). Поэты, принадлежащие к тому или иному направлению, по-разному определяли принципы поэтики, цели творчества, а также свое место в литературе.
Исходя из этого, понимание темы поэта и поэзии будет различным у Есенина, Маяковского, Блока, Ахматовой и Пастернака.
С. Есенин был близок к поэтам-имажинистам. Имажинизм, возникший в России в 1920-х годах, декларировал самоценность не связанного с реальностью слова-образа. Особую позицию в этом кружке занимал Есенин, утверждавший необходимость связи поэзии с естественной образностью русского языка, со стихией народного творчества. Это течение, усваивая крайности поэтики раннего футуризма, было во многом ему противоположным.
Обшей основой футуризма, возникшего в России приблизительно в то же время, что и имажинизм, было стихийное ощущение крушения старого мира и стремление осознать через искусство грядущий переворот и создать «нового человека». Это не противоречило принципам имажинизма. У Есенина также прослеживается мотив гибели прежней, «полевой России», на смену которой приходит «гость железный».
Однако, по мнению футуристов, художественное творчество должно было стать не подражанием, а продолжением природы. Отсюда — разрушение условной системы литературных жанров и стилей, возвращение к фольклорно-мифологическим началам, когда язык являлся неотъемлемой частью природы. На базе живого разговорного языка футуристы разрабатывали тонический стих, фонетическую рифму, экспериментировали с языковой графикой, предельно расширяя диапазон литературного языка. Их поэзия, в отличие от поэзии имажинистов, характеризовалась конкретностью образов, активным использованием метафор, неологизмов.
Так, понимание темы творчества у Есенина и Маяковского разнится. Есенин осознает себя поэтом уходящей России. Это очень четко прослеживается в стихотворении «Я последний поэт деревни» (1920). Здесь присутствует множество слов-символов, напоминающих о смерти, неизбежной гибели как всего уклада прежней России, так и отдельного человека, поэта, творчество которого было направлено на то, чтобы воспевать патриархальность и православие этой страны: «И луны часы деревянные прохрипят мой двенадцатый час «.
Маяковский же осознает себя поэтом настоящего, и поэтому в его произведениях преобладает мажорность. Он принимает настоящее, верит в будущее и отвергает все то, что уходит в прошлое: «Ненавижу всяческую мертвечину! Обожаю всяческую жизнь!» («Юбилейное», 1924). Это светлое восприятие жизни Маяковским во многом схоже с пушкинским. Такое отношение к реальности и обусловило характер творчества поэта.
В поэме «Во весь голос» (1930) Маяковский декларирует собственное поэтическое право: «Я сам расскажу о времени и о себе». Он принимает классовые, революционные, а потом советские интересы за высшие, общечеловеческие, за «веленье божие». Во вступлении в поэму «Во весь голос» прозвучали и трагические строки:
И мне
агитпроп
в зубах навяз,
И мне бы
строчить
романсы на вас —
Доходней оно
и прелестней.
Но я
себя
смирял,
становясь
На горло
собственной песне.
Есенин же видел цель творчества в том, чтобы показать всю красоту «полевой России», ее природу и краски. И хотя сам он понимал всю обреченность старого, крестьянского уклада с его религиозностью и традициями, писал: «И не отдам я эти цепи, и не расстанусь с долгим сном» («Запели тесаные дроги…», 1916). Пастернак писал о Есенине: «Самое? драгоценное в нем — образ русской природы — лесной, среднерусской, рязанской, переданный с ошеломляющей свежестью, как она далась ему в детстве». Именно с этой Россией были связаны воспоминания о деревенском детстве на Рязанщине в юности. «Я последний поэт деревни», — говорит, он в одноименном стихотворении 1920 года. И до конца жизни Есении будет осознавать себя «поэтом золотой бревенчатой избы», да и сама его поэзия, «половодье чувств», будет проникнута грустью, тоской, ностальгией о прежней родине. И все же, невзирая на такое трагическое ощущение, он будет «воспевать всем существом в поэте шестую часть с названьем; кратким — «Русь».
Глубоко понимая, что и сам он уходит в прошлое, предчувствуя свой конец, Есенин не принимал поэзию нового времени — поэзию, которая придет на смену его творчеству и будет устремлена в будущее:
По ночам, прижавшись к изголовью,
Вижу я, как сильного врага,
Как чужая юность брызжет кровью
На мои поляны и луга.
(«Спит ковыль. Равнина дорогая…», 1925)
Именно такой была поэзия Маяковского. «Я ассенизатор и водовоз» «агитатор, горлан-главарь», — заявляет он о себе. Непривычные сочетания слов, новые выражения обнажают бунтарский дух всего творчества поэта.
В стихотворении «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче» (1920) Маяковский подчеркивает направленность своей поэзии:
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца.
Роль поэта осмысливается так же, как и роль солнца. Поэт и солнце — тождественно равные понятия: «И скоро, дружбы не тая, бью по плечу его я».
По мнению Маяковского, его труд «любому труду родствен»: работа его столь же родственная и важная, как работа любого другого человека. Стихосложение — не такое простое занятие, как это кажется на первый взгляд:
Начнешь это
слово
в строчку всовывать,
а оно не лезет —
нажал и сломал.
Для описания этого процесса Маяковский опять же использует свой излюбленный литературный прием — реализованную метафору: «Рифма -/бочка… /строчка — /фитиль. Строка додымит, взрывается строчка, — и город /на воздух строфой летит». («Разговор с фининспектором о поэзии, 1926).
Поэзия, по Маяковскому, сочетает два начала: материальное («поэту в копеечку влетают слова») и возвышенное («поэзия — вся езда в незнаемое»), символом чего является крылатый конь, соединивший в своем образе космос и землю:
А что,
Если я
Десяток пегасов
Загнал
За последние 15 лет?!
Кульминационным в процессе стихосложения является момент, когда «из зева до звезд взвивается слово золоторожденной кометой». Поистине, это — «стих, летящий на крыльях к провиденциальному собеседнику» (О. Мандельштам).
В 1933 году Цветаева предрекла: «Своими быстрыми ногами Маяковский угнал за нашу современность и где-то, за каким-то поворотом, долго еще нас будет ждать». И действительно, сам Маяковский со своим незаурядным пониманием творчества не принимал поэтов, для которых были важны гармония и благозвучность стиха:
Кто стихами льет из лейки,
Кто кропит,
Набравши в рот —
Кудреватые Митрейки,
Мудреватые Кудрейки —
Кто их к черту разберет!
Так, поэзия Есенина была неприемлемой для него: «Я к вам приду в коммунистическое далеко не так, как песенно-есенинный провитязь».
Однако, несмотря на то, что поэты по-разному видели цели поэзии, в их отношении к окружающему миру наблюдается нечто общее. Во многом это обусловливалось временем, на которое приходилось их творчество. Система отторгала все то, что ей противоречило, ей были чужды и враждебны яркие индивидуальности, независимость, бунтарство, нелицеприятная правда. Отсюда и следовало трагическое осознание одиночества у Есенина:
Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна,
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
Маяковский, видевший свою неординарность, тоже понимал свое одиночество в поэтическом мире, но осмысление его было несколько иного плана: противопоставляя себя «толпе», «стоглавой воши», он считал себя выше нее: «Я захохочу и радостно плюну, плюну в лицо вам» («Нате», 1913).
Место своих произведений в литературе Есенин и Маяковский определяли по-разному. Есенин подсознательно чувствовал, что он и его время терпят крах, и крестьянскую культуру заменит другая. И все же у него была вера в то, что память о нем останется:
Не живые, чужие ладони,
Этим песням при вас не жить!
Только будут колосья-кони
О хозяине старом тужить.
Маяковский, напротив, твердо убежден в том, что его поэзия никогда не утратит современности и будет всегда актуальна: его творчеству будут обеспечены бессмертие и память в последующих поколениях:
Мой стих
трудом
громаду лет прорвет
и явится
весомо,
грубо,
зримо,
как в наши дни
вошел водопровод,
сработанный
еще рабами Рима.
Итак, понимание творчества у Есенина и Маяковского кардинально отличается. Принадлежа к одному времени, они были сторонниками разных идей. Если Есенин был противником революции как стихийной силы, нарушающей привычную жизнь, то Маяковский, наоборот, одобрял ее, так как видел в ней обновляющую силу. Различие их позиции в характере и содержании было неслучайным.
Блок принадлежал к числу символистов. Символизм был преимущественно устремлен к художественному ознаменованию идей, находящихся за пределами чувственного восприятия. Символисты провозглашали интуитивное постижение мирового единства через символическое обнаружение соответствий и аналогий. Музыкальная стихия объявлялась праосновой жизни и искусства. Отсюда — господство лирико-стихотворного начала, вера в иррационально-магическую силу поэтической речи.
Важнейшими особенностями русского символизма, возникшего в 1910-х годах, явились катастрофическое мировоззрение и обостренное внимание к поиску роли личности в истории, к ее связи с «вечностью» и сути вселенского «мирового процесса».
Эти принципы символизма не могли не отразиться на творчестве Блока. Так, от мира пошлости поэт переходит к внутреннему миру лирического героя. В русскую литературу он вошел как лирик, который сумел заглянуть в человеческую душу и в котором служение духу сочеталось с огромным размахом фантазии.
Блоковское восприятие жизни было очень светлым, во многом схожим с восприятием Пушкина и Маяковского. Открытость души лирического героя выявляется в стихотворениях «О, я хочу безумно жить…» (1914) и «О, весна без конца и без краю…» (1907):
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!
Эта жажда жизни ознаменует все творчество Блока, оптимистическая настроенность, романтизированная образность постоянно будут преобладать над мрачным началом:
Земное сердце стынет вновь,
Но стужу я встречаю грудью.
Его мироощущение во многом будет стихийным, несмотря на гибельность:
За мученье, за гибель — я знаю —
Все равно: принимаю тебя!
Такое осознание жизни в многом определяется самой ролью поэта. Все его существование делится на две половины: до и после прихода творческого вдохновения. Само вдохновение осмысливается поэтом как «легкий, доселе не слышанный звон» («Художник», 1913). До того как оно снизойдет, герой пребывает в состоянии «скуки...


смертельной», «зоркого…ожидания». Вдохновение перерождает всю природу лирического героя, переносит его в неведомый ранее мир, в романтическое «там».
В сознании поэта происходит нечто экстраординарное. Цвета, звуки и запахи становятся единым, однородным целым (осязаемость образов была характерной особенностью символизма):
С моря ли вихрь? Или сирины райские
В листьях поют? Или время стоит?
Или осыпали яблоки майские
Снежный свой цвет? Или ангел летит?
Момент вдохновения оказывается посланным поэту свыше, из какого-то надреального мира, где действие не укладывается во временные рамки. Поэт становится частицей этого пространства и творит уже не в настоящем, а в вечности, где действие совершается «всегда»:
Прошлое страстно глядится в грядущее.
Нет настоящего. Жалкого — нет.
Само же рождение стиха воспринимается как принципиально новая, ободряющая сила («У предела зачатия новой души, неизведанных сил»). Главным является тот момент, когда «душу сражает, как громом, проклятие: творческий разум осилил — убил». Возможно предположение, что «проклятие» — голос из другого измерения, который предрекает особое назначение поэта.
После же этого момента жизнь принимает привычный ход: поэт излагает мысли на бумагу. Здесь важно отметить символику, которая акцентирует внимание на том, что поэзия становится частью материального мира: «клетка холодная» — материал речи, «легкая, добрая птица свободная» — поэзия.
С помощью этих образов-символов проявляется музыкальность стиха, которая лежала в основе символизма: «обруч качает, поет на окне», «крылья подрезаны, песни заучены». Это благозвучие стиха частично перекликается с есенинским, и в то же время Блок следует пушкинской традиции. Тематика данного стихотворения близка тематике стихотворения Пушкина «Поэт» (1827). Таким образом, Блок ставит свое творчество в литературный контекст.
Цель же своей работы Блок определяет в стихотворении «О, я хочу безумно жить…». Она заключается в том, чтобы «все сущее — увековечить, безличное — вочеловечить, несбывшееся — воплотить». Блок, подобно Маяковскому, пытается отразить в своем творчестве реальность и нереальность, все, что есть и будет.
В стихотворении «Земное сердце стынет вновь» (1914) затронута не только тема поэта и толпы, но и противопоставлены два типа поэтов. «Толпа» зовет «вернуться в красивые уюты», но лирический герой не поддается этому искушению и выбирает иной, пусть даже тернистый путь: «лучше сгинуть в стуже лютой». Он предпочитает быть непонятым людьми, чем изменить своим творческим идеалам. Так реальность вступает в противоборство с романтикой, что рождает неоднозначное чувство к людям.
В лирическом герое уживаются противоположные чувства: любви («храню я к людям на безлюдьи неразделенную любовь») и презрения:
Но за любовью зреет гнев,
Растет презренье и желанье
Читать в глазах мужей и дев
Печать забвенья иль избранья.
Такое отношение Блока к «толпе» сходно с отношением к ней Маяковского. Поэт уверен в своем высоком предназначении и ощущает себя на голову выше других людей, а следовательно, одинок. Такая преемственная связь с романтизмом тоже лежала в основе символизма.
Построенное на приеме противопоставления (антитезы), стихотворение затрагивает ту же проблему, что и лирическое отступление поэмы Гоголя «Мертвые души» о счастливых и несчастливых писателях, стихотворении Пушкина «Поэт и толпа» (1828).
По мнению Блока, выбор именно такого, возможно, нелегкого, но верного пути обусловит память среди последующих поколений. Так, обращение к потомкам звучит в стихотворении «О, я хочу безумно жить…»:
Быть может, юноша веселый
В грядущем скажет обо мне.
Борис Пастернак вошел в русскую литературу XX века как создатель непростого поэтического мира. Сотрудничество с символистами, а позднее с футуристами сыграло важную роль в его писательской деятельности. Работа в различных кружках во многом предопределила характер его
творчества.
Пастернак придавал огромное значение использованию слова, синтаксической и стилистической организации, а также образной системе своих произведений. Однако при всей нетрадиционности поэтики он стремился к конкретной содержательности.
Талантливость его не раз отмечалась Ахматовой, которая принадлежала к числу поэтов совершенно иного литературного течения — акмеизма, сформировавшегося в России в 10-20-х годах XX века как антитеза символу. Противопоставляя мистическим устремлениям символизма к «непознаваемому» «стихию чувства», акмеисты декларировали конкретно-чувственное восприятие «вещного мира», возврат слову его изначального, не символического смысла.
Несмотря на принадлежность к различным литературным течениям, у Ахматовой и Пастернака в понимании темы творчества гораздо больше общего, чем у Маяковского и Есенина.
Для этих поэтов поэзия объединяет все в жизни. Понимание действительности во многом роднит Пастернака с Блоком, ему свойственно то же восприятие жизни: желание постичь суть бытия, стремление к познанию:
Все время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.
(«Во всем мне хочется дойти…», 1956)
Такое мироощущение лежит в основе всего творчества Пастернака, свою цель как поэт он видит в постоянном поиске истины.
Ахматова же осознает себя «наследницей» Пушкина («Смуглый отрок бродил по аллее», 1911). Причиной этому служит не только само место, Царское село, объединившее поэтов двух различных эпох, но и то влияние, которое оказало на Ахматову творчество этого поэта.
В данном стихотворении отразились особенности восприятия Пушкина Анной Ахматовой: сочетание конкретного ощущения его личности («здесь лежала его треуголка») и всеобщего поклонения национальному гению («и столетие мы лелеем еле слышный шелест шагов»). В поэзии «серебряного века» она признана «вторым Пушкиным»: и мироощущение, и цели творчества у Ахматовой тоже будут во многом пушкинскими.
Так прослеживается аналогия ахматовского стихотворения «Творчество» со стихотворением Пушкина «Поэт» (1827) и стихотворением Блока «Художник». Все они описывают приход творческого вдохновения. Как и для Блока, для Ахматовой вдохновение наполняет жизнь смыслом, превращая прежнее рутинное существование («какую-то истому») в мысль и действие. Однако образность этого стихотворения конкретнее, чем у Блока. Если у него вдохновение — звон, который «тянет… еле приметную нить», то у лирической героини Ахматовой с приходом вдохновения восприятие становится более чутким: «Неузнанных и пленных голосов мне чудятся и жалобы и стоны» (обостряется слух). И для Блока, и для Ахматовой, и для Пастернака жизнь без вдохновенья равнозначна духовной смерти.
В стихотворении «Рассвет» (1947) Пастернак описывает время без него как забвенье:
И через много-много лет
Твой голос вновь меня встревожил.
Всю ночь читал я Твой Завет
И как от обморока ожил.
У Пастернака и Ахматовой поэзия ассоциируется с магическим, потусторонним миром. У Анны Ахматовой она преобразует всю жизнь в какой-то «тайный круг», а у Пастернака — это голос творца, посылаемый на землю:
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.
В этом отношении образность стихотворения Пастернака ближе к блоковскому: у Блока момент вдохновения ассоциируется с полетом ангела.
Из этого следует осознание поэзии как некоторого элемента, воплощающего материальную и духовную основы, космос и реальность. У Пастернака это прослеживается в стихотворениях «Ночь» (1956) и «Февраль. Достать чернил и плакать!» (1912).
Он строит стихотворение на приеме антитезы, противопоставляя космическое пространство:
И странным, странным креном
К другим каким-нибудь
Неведомым вселенным
Повернут Млечный Путь.
земному:
В подвалах и котельнях
Не спят истопники.
Объединяет эти два мира образ летчика, находящегося где-то на периферии Земли и Космоса. Этот образ тождествен образу поэта. Оказывается, что поэзия витает в просторах Вселенной и преобразует собой два начала.
В стихотворении «Февраль. Достать чернил и плакать…» поэт противопоставляет материальный мир и мир вечности. Здесь он не случайно употребляет в одном четверостишии слова различной степени конкретности: «шесть гривен» — определенная деталь — и глагол «перенестись», имеющий абстрактное, пространственно-временное значение.
Ахматовское понимание поэзии аналогично, но образы ее не так сложны и замысловаты, как у Пастернака и Блока:
Но вот уже послышались слова
И легких рифм сигнальные звоночки, —
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.
Цель своей поэзии Пастернак и Ахматова видели в том, чтобы отражать в произведениях действительность, раскрывая перед людьми как положительную, так и отрицательную стороны мира. И Ахматова осознает свою задачу очень глубоко («Мне голос был. Он звал утешно…», 1917). Отказываясь оставить «край глухой и грешный», она избирает нелегкий путь «боли, поражений и обид». В стихотворение вводится библейский мотив: праведники должны покинуть землю.
Таким образом, оказывается, что поэт — посланник Бога, живущий по небесным законам. Предназначение его заключается в том, чтобы искоренять пороки людей и наставлять их на правильный путь.
Цель своего творчества Пастернак лаконично определил в стихотворении «Быть знаменитым некрасиво…» (1956), в котором он, подобно Пушкину, Гоголю, Некрасову, противопоставляет два типа поэтов: пишущих ради славы (являющихся «притчей на устах у всех»), и тех, для которых «цель творчества — самоотдача, а не шумиха, не успех». Свою задачу Пастернак видит именно в этом.
По его мнению, творчество должно отражать мировоззрение самого поэта: «Быть живым, живым и только… до конца». Именно правдивость изображения и упорный труд приведут к тому, что «другие по живому : следу пройдут твой путь за пядью пядь». Используя антитезу, Пастернак показывает, что бессмертие и память определяются отнюдь не благозвучием написанного и не венцом славы.
В стихотворении «Во всем мне хочется дойти до самой сути…» (1956) поэт дает определение всему творчеству: «Достигнутого торжества игра и мука». Это сочетание двух противоречивых понятий характеризует деятельность поэта.
Однако поэтом осознается и трагическое одиночество («Гамлет», 1946). ; Окружающий мир «тонет в фарисействе», ему присущи лицемерие и ханжество, потому люди не могут оценить поэта по достоинству. Герой оказывается противопоставленным обществу. В финальных строках чувствуется особая надрывность, безнадежность, горькое осознание правды: «Я ; один…»
Одиночество ощущается и Ахматовой, но оно не столь острое и ярко выраженное. Это можно понять из контекста: «боль поражений и обид» очевидно, нанесена людьми, окружающим обществом, отсутствием взаимопонимания.
Итак, понимание темы творчества у Есенина, Маяковского Блока Ах матовой и Пастернака имеет как сходные, так и различные черты. Не смотря на то, что все эти поэты принадлежали к разным литературным течениям, в основе творческой позиции каждого лежало осознание своего высокого предназначения как поэта.


1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Загрузка...