Поэзия Марины Цветаевой



… Моим стихам, как драгоценным винам Настанет свой черед.
М. Цветаева Русская поэзия – наше великое духовное достояние, наша национальная гордость. Но многих поэтов и писателей забыли, их не печатали, о них не говорили. В связи с большими переменами в нашей стране в последнее время, в нашем обществе многие несправедливо забытые имена стали к нам возвращаться, их стихи и произведения стали печатать. Это такие замечательные русские поэты, как Анна Ахматова, Николай Гумелев, Осип Мандельштам, Марина Цветаева. Чтобы узнать этих людей и понять



то, почему их имена были на время забыты, надо вместе с ними прожить жизнь, посмотреть на нее их глазами, понять ее их сердцем. Из этой великолепной плеяды мне ближе и дороже образ М. И. Цветаевой, замечательной русской поэтессы и, как мне кажется очень душевного человека.
Марина Ивановна Цветаева родилась в Москве 26 сентября 1892 года. По происхождению, семейным связям, воспитанию она принадлежала к трудовой научно-художественной интеллигенции. Если влияние отца, Ивана Владимировича, университетского профессора и создателя одного из лучших московских музеев, до поры до времени оставалось скрытым, подспудным,
то мать, Мария Александровна, страстно и бурно занималась воспитанием детей до самой своей ранней смерти, по выражению дочери, завила их музыкой: “После такой матери мне осталось только одно: стать поэтом”.
Характер у Марины Цветаевой был трудный, неровный, неустойчивый. Илья Эренбург, хорошо знавший ее в молодости, говорит: “Марина Цветаева совмещала в себе старомодную учтивость и бунтарство, пиетет перед гармонией и любовью к душевному косноязычию, предельную гордость и предельную простоту. Ее жизнь была клубком прозрений и ошибок”.
Однажды Цветаева случайно обмолвилась по чисто литературному поводу: “Это дело специалистов поэзии. Моя же специальность – Жизнь”. Жила она сложно и трудно, не знала и не искала покоя, ни благоденствия, всегда была в полной неустроенности, искренне утверждала, что “чувство собственности” у нее “ограничивается детьми и тетрадями”. Жизнью Марины с детства и до кончины, правило воображение. Воображение, взросшее на книгах.
Красною кистью Рябина зажглась Падали листья Я родилась.
Спорили сотни Колоколов День был субботний Иоанн Богослов Мне и доныне Хочется грызть Красной рябины Горькую кисть.
Детство, юность и молодость Марины Ивановны прошли в Москве и в тихой подмосковной Тарусе, отчасти за границей. Училась она много, но, по семейным обстоятельствам, довольно бессистемно: совсем маленькой девочкой – в музыкальной школе, потом в католических пансионах в Лозане и Фрайбурге, в ялтинской женской гимназии, в московских частных пансионах.
Стихи Цветаева начала писать с шести лет, печататься – с шестнадцати. Герои и события поселились в душе Цветаевой, продолжали в ней свою “работу”. Маленькая, она хотела, как всякий ребенок, “сделать это сама”. Только в данном случае “это” было не игра, не рисование, не пение, а написание слов. Самой найти рифму, самой записать что-нибудь. Отсюда первые наивные стихи в шесть – семь лет, а затем – дневники и письма.
В 1910 году еще не сняв гимназической формы, тайком от семьи, выпускает довольно объемный сборник “Вечерний альбом”. Его заметили и одобрили такие влиятельные и взыскательные критики, как В. Брюсов, Н. Гумилев, М. Волошин.
Стихи юной Цветаевой были еще очень незрелы, но подкупали своей талантливостью, известным своеобразием и непосредственностью.
На этом сошлись все рецензенты. Строгий Брюсов, особенно похвалил Марину за то, что она безбоязненно вводит в поэзию “повседневность”, “непосредственные черты жизни”, предостерегая ее, впрочем, опасности впасть в “домашность” и разменять свои темы на “милые пустяки”: “Несомненно талантливая Марина Цветаева может дать нам настоящую поэзию интимной жизни и может, при той легкости, с какой она, как кажется, пишет стихи, растратить все свои дарования на ненужные, хотя бы и изящные безделушки”.
В этом альбоме Цветаева облекает свои переживания в лирические стихотворения о не состоявшейся любви, о невозвратности минувшего и о верности любящей: Ты все мне поведал – так рано!
Я все разглядела – так поздно!
В сердцах наших вечная рана, В глазах молчаливый вопрос…
Темнеет… Захлопнули ставни, Над всем приближение ночи…
Люблю тебя призрачно – давний, Тебя одного – и на век!
В ее стихах появляется лирическая героиня молодая девушка, мечтающая о любви. “В ечерний альбом” – это скрытое посвящение.
Перед каждым разделом – эпиграф, а то и по два: из Ростана и Библии.
Таковы столпы первого возведенного Мариной Цветаевой здания поэзии. Какое оно еще пока ненадежное, это здание; как зыбки его некоторые части, сотворенные полудетской рукой. Немало инфантильных строк – впрочем, вполне оригинальных, ни на чьи не похожих: “Кошку завидели, курочки Стали с индюшками в круг… ” Мама у сонной дочурки Вынула куклу из рук.
.
Но некоторые стихи уже предвещали будущего поэта. В первую очередь – безудержная и страстная “Молитва”, написанная поэтессой в день семнадцатилетия, 26 сентября 1909 года: Христос и Бог! Я жажду чуда Теперь, сейчас, в начале дня!
О, дай мне умереть, покуда Вся жизнь как книга для меня.
Ты мудрый, ты не скажешь строго: “Терпи еще не кончен срок”.
Ты сам мне подал – слишком много!
Я жажду сразу – всех дорог!
…………………………..
Люблю и крест, и шелк, и каски, Моя душа мгновений след…
Ты дал мне детство – лучше сказки И дай мне смерть – в семнадцать лет!
Нет она вовсе не хотела умереть в этот момент, когда писала эти строки; они – лишь поэтический прием.
Марина была очень жизнестойким человеком. Она жадно любили жизнь и, как положено поэту-романтику, предъявляла ей требования громадные, часто – непомерные.
В стихотворении “Молитва” скрытое обещание жить и творить: “Я жажду всех дорог! “. Они появятся во множестве – разнообразные дороги цветаевского творчества.
В стихах “Вечернего альбома” рядом с попытками выразить детские впечатления и воспоминания соседствовала недетская сила, которая пробивала себе путь сквозь немудренную оболочку зарифмованного детского дневника московской гимназистки. “В Люксембургском саду”, наблюдая с грустью играющих детей и их счастливых матерей, завидует им: “Весь мир у тебя”, – а в конце заявляет: Я женщин люблю, что в бою не робели Умевших и шпагу держать, и копье, Но знаю, что только в плену колыбели Обычное – женское – счастье мое!
В “Вечернем альбоме” Цветаева много сказала о себе, о своих чувствах к дорогим ее сердцу людям; в первую очередь о маме и о сестре Асе.
“Вечерний альбом” завершается стихотворением “Еще молитва”. Цветаевская героиня молит создателя послать ей простую земную любовь.
В лучших стихотворениях первой книги Цветаевой уже угадываются интонации главного конфликта ее любовной поэзии: конфликта между “землей” и “небом”, между страстью и идеальной любовью, между стоминутным и вечным и – мире – конфликта цветаевской поэзии: быта и бытия.
Вслед за “Вечерним альбомом” появилось еще два стихотворных сборника Цветаевой: “Волшебный фонарь” и “Из двух книг” – оба под маркой издательства “Оле – Лукойе”, домашнего предприятия Сергея Эфрона, друга юности Цветаевой, за которого в 1912 году она выйдет замуж. В это время Цветаева – “великолепная и победоносная” – жила уже очень напряженной душевной жизнью.
Устойчивый быт уютного дома в одном из старомосковских переулков, неторопливые будни профессорской семьи – все это было поверхностью, под которой уже зашевелился “хаос” настоящей, не детской поэзии.
К тому времени Цветаева уже хорошо знала себе цену как поэту, но ровным счетом ничего не делала для того, чтобы наладить и обеспечить свою человеческую и литературную судьбу.
Жизнелюбие Марины воплощалось прежде всего в любви к России и к русской речи. Марина очень сильно любила город, в котором родилась, Москве она посвятила много стихов: Над городом отвергнутым Петром, Перекатился колокольный гром.
Гремучий опрокинулся прибой Над женщиной отвергнутой тобой.
Царю Петру, и вам, о царь, хвала!
Но выше вас, цари: колокола.
Пока они гремят из синевы Неоспоримо первенство Москвы.
И целых сорок сороков церквей Смеются над горды нею царей!
Сначала была Москва, родившаяся под пером юного, затем молодого поэта. Во главе всего и вся царил, конечно, отчий “волшебный” дом в Трехпрудном переулке: Высыхали в небе изумрудном Капли звезд и пели петухи.
Это было в доме старом, доме чудном…
Чудный дом, наш дивный дом в Трехпрудном, Превратившийся теперь в стихи.
Таким он предстал в этом уцелевшем отрывке отроческого стихотворения. Дом был одушевлен: его зала становилась участницей всех событий, встречала гостей; столовая, напротив, являла собою некое пространство для вынужденных четырехкратных равнодушных встреч с “домашними”, – столовая осиротевшего дома, в котором уже не было матери. Мы не узнаем их стихов Цветаевой, как выглядела зала или столовая, вообще сам дом, – “на это есть архитектура, дающая”. Но мы знаем, что рядом с домом стоял тополь, который так и остался перед глазами поэта всю жизнь: Этот тополь! Под ним ютятся Наши детские вечера Этот тополь среди акаций, Цвета пепла и серебра…
Позднее в поэзии Цветаевой появится герой, который пройдет сквозь годы ее творчества, изменяясь во второстепенном и оставаясь неизменным в главном: в своей слабости, нежности, зыбкости в чувствах. Лирическая героиня наделяется чертами кроткой богомольной женщины: Пойду и встану в церкви И помолюсь угодникам О лебеде молоденьком.
В первые дни 1917 года в тетради Цветаевой появляются не самые лучшие стихи, в них слышатся перепевы старых мотивов, говорится о последнем часе нераскаявшейся, истомленной страстями лирической героини.
В наиболее удавшихся стихах, написанных в середине января – начале февраля, воспевается радость земного бытия и любви: Мировое началось во мне кочевье: Это бродят по ночной земле – деревья, Это бродят золотым вином – грозди, Это странствуют из дома в дом – звезды, Это реки начинают путь – вспять!
И мне хочется к тебе на грудь – спать.
Многие из своих стихов Цветаева посвящает поэтам современникам: Ахматовой, Блоку, Маяковскому, Эфрону.
… В певучем граде моем купола горят, И Спаса светлого славит слепец бродячий…
И я дарю тебе свой колокольный град, Ахматова! и сердце свое в придачу.
Но все они были для нее лишь собратьями по перу. Блок в жизни Цветаевой был единственным поэтом, которого она чтила не как собрата по “старинному ремеслу”, а как божество от поэзии, и которому, как божеству, поклонялась. Всех остальных, ею любимых, она ощущала соратниками своими, вернее – себя ощущала собратом и соратником их, и о каждом считала себя вправе сказать, как о Пушкине: “Перья навостроты знаю, как чинил: пальцы не присохли от его чернил! “. Творчество лишь одного Блока восприняла Цветаева, как высоту столь поднебесную – не отрешенность от жизни, а очищенностью ею; что ни о какой сопричастности этой творческой высоте она, в “греховности” своей, и помыслить не смела – только коленоприклонением стали все ее стихи, посвященные Блоку в 1916 и 1920-1921 годах.
Зверю – берлога, Страннику – дорога, Мертвому – дроги.
Каждому свое.
Женщине – лукавить, Царю – править, Мне славить Имя твое.
Марина Цветаева пишет не только стихи, но и прозу. Проза Цветаевой тесно связана с ее поэзией. В ней, как и в стихах, важен был факт, не только смысл, но и звучание, ритмика, гармония частей.
Она писала: “Проза поэта – другая работа, чем проза прозаика, в ней единица усилия – не фраза, а слово, и даже часто – мое. ” Однако в отличие от поэтических произведений, где искала емкость и локальность выражения, в прозе же она любили распространить, пояснить мысль, повторить ее на разные лады, дать слово в его синонимах.
Проза Цветаевой создает впечатление большой масштабности, весомости, значительности. Мелочи как таковые, у Цветаевой просто перестают существовать, люди, события, факты всегда объемны. Цветаева обладала даром точно и метко рассказать о своем времени.
Одна из ее прозаических работ посвящена Пушкину. В ней Марина пишет, как она впервые познакомилась с Пушкиным и что о не м узнала сначала. Она пишет, что Пушкин был ее первым поэтом, и первого поэта убили. Она рассуждает о его персонажах. Пушкин “заразил” Цветаеву словом любовь. Этому великому поэту она также посвятила множество стихов: Бич жандармов, Бог студентов, Желчь мужей, услада жен, Пушкин в роли – монумента?
Гостя каменного? – он.
Вскоре свершилась Октябрьская революция, которую Марина Цветаева не приняла и на поняла. С нею произошло по истине роковое проишествие. Казалось бы, именно она со всей своей бунтарской натурой своего человеческого и поэтического характера могла обрести в революции источник творческого одушевления. Пусть она не сумела бы понять правильно революцию, ее цели и задачи, но она должна была по меньшей мере ощутить ее как могучую и безграничную стихию.
В литературном мире она по-прежнему держалась особняком. В мае 1922 года Цветаева со своей дочерью уезжает за границу к мужу, который был белым офицером. За рубежом она жила сначала в Берлине, потом три года в Праге; в ноябре 1925 года она перебралась в Париж. Жизнь была эмигрантская, трудная, нищая.
Приходилось жить в пригороде, так как в столице было не по средствам.
Поначалу белая эмиграция приняла Цветаеву как свою, ее охотно печатали и хвалили. Но вскоре картина существенно изменилась. Прежде всего для Цветаевой наступило жесткое отрезвление. Белоэмигрантская среда, с мышиной возней и яростной грызней всевозможных “фракций” и “партий”, сразу же раскрылась перед поэтессой во всей своей жалкой и отвратительной наготе. Постепенно ее связи с белой эмиграцией рвутся. Ее печатают все меньше и меньше, некоторые стихи и произведения годами не попадают в печать или вообще остаются в столе автора.
Решительно отказавшись от своих былых иллюзий, она ничего уже не оплакивала и не придавалась никаким умилительным воспоминаниям о том, что ушло в прошлое. В ее стихах зазвучали совсем иные ноты: Берегитесь могил: Голодней блудниц!
Мертвый был и сенил: Берегитесь гробниц!
От вчерашних правд В доме смрад и хлам.
Даже самый прах Подари ветрам!
Дорогой ценой купленное отречение от мелких “вчерашних правд” в дальнейшем помогло Цветаевой трудным, более того – мучительным путем, с громадными издержками, но все же прийти к постижению большой правды века.
Вокруг Цветаевой все теснее смыкалась глухая стена одиночества. Ей некому прочесть, некого спросить, не с кем порадоваться.
В таких лишениях, в такой изоляции она героически работала как поэт, работала не покладая рук.
Вот что замечательно: не поняв и не приняв революции, убежав от нее, именно там, за рубежом, Марина Ивановна, пожалуй впервые обрела трезвое знание о социальном неравенстве, увидела мир без каких бы то ни было романтических покровов.
Самое ценное, самое несомненное в зрелом творчестве Цветаевой – ее неугасимая ненависть к “бархотной сытости” и всякой пошлости. В дальнейшем творчестве Цветаевой все более крепнут сатирические ноты. В то же время в Цветаевой все более растет и укрепляется живой интерес к тому, что происходит на покинутой Родине. “Родина не есть условность территории, а принадлежность памяти и крови, – писала она. – Не быть в России, забыть Россию – может бояться только тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри тот теряет ее лишь вместе с жизнью”. С течением времени понятие “Родина” для нее наполняется новым содержанием. Поэт начинает понимать размах русской революции, она начинает чутко прислушиваться к “новому звучанию воздуха”.
Тоска по России, сказывается в таких лирических стихотворениях, как “Рассвет на рельсах”, “Лучина”, “Русской ржи от меня поклон”, “О неподатливый язык… “, сплетается с думой о новой Родине, которую поэт еще не видел и не знает, о Советском Союзе, о его жизни, культуре и поэзии.
Покамест день не встал С его страстями стравленными, Из сырости и шпал Россию восстанавливаю.
Из сырости – и свай, Из сырости – и серости.
Пока мест день не встал И не вмешался стрелочник.
Из сырости – и стай…
Еще вестями шалыми Лжет вороная сталь Еще Москва за шпалами!
К 30-м годам Марина Цветаева совершенно ясно осознала рубеж, отделивший ее от белой эмиграции. Важное значение для понимания поэзии Цветаевой, которую она заняла к 30-м годам, имеет цикл “стихи к сыну”. Здесь она во весь голос говорит о Советском Союзе, как о новом мире новых людей, как о стране совершенно особого склада и особой судьбы, неудержимо рвущейся вперед – в будущее, и в само мироздание – “на Марс”.
Ни к городу и ни к селу Езжай, мой сын, в свою страну, В край – всем краям наоборот!
Куда назад идти – вперед Идти, – особенно – тебе, Руси не видавшие.
…………………………..
Нести в трясущихся горстях: “Русь – это прах, чти – этот прах! ” От неиспытанных утрат Иди – куда глаза глядят!
…………………………..
Нас родина не позовет!
Езжай, мой сын, домой – вперед В свой край, в свой век, в свой час – от насВ Россию – вам, в Россию – масс, В наш – час – страну! В сей – час – страну!
В на – Марс – страну! В без – нас страну!
Русь для Цветаевой – достояние предков, Россия – не более как горестное воспоминание “отцов”, которые потеряли родину, и у которых нет надежды обрести ее вновь, а “детям” остается один путь – домой, на единственную родину, в СССР. Столь же твердо Цветаева смотрела и на свое будущее. Она понимала, что ее судьба – разделить участь “отцов”. У нее захватало мужества признать историческую правоту тех, против которых она так безрассудно восставала.
Личная драма поэтессы переплеталась с трагедией века. Она увидела звериный оскал фашизма и успела проклясть его. Последнее, что Цветаева написала в эмиграции, – цикл гневных антифашистских стихов о растоптанной Чехославакии, которую она нежно и преданно любила. Это поистине “плач гнева и любви”, Цветаева теряла уже надежду – спасительную веру в жизнь. Эти стихи ее, – как крик живой, но истерзанной души: О, черная гора, Затягившая весь свет!
Пора – пора – пора Творцу вернуть билет.
Отказываюся – быть В Бедламе – нелюдей Отказываюсь – жить С волками площадей.
На этой ноте последнего отчаяния оборвалось творчество Цветаевой. Дальше осталось просто человеческое существование. И того в обрез.
В 1939 году Цветаева восстанавливает свое советское гражданство и возвращается на родину. Тяжело ей дались эти семнадцать лет на чужбине. Она мечтала вернуться в Россию “желанным и жданным гостем”. Но так не получилось. Личные ее обстоятельства сложились плохо: муж и дочь подвергались необоснованным репрессиям.
Цветаева поселилась в Москве, готовила сборник стихотворений. Но тут грянула война. Превратности эвакуации забросили Цветаеву сначала в Чистополь, а затем в Елабугу. Тут-то ее и настигло одиночество, о котором она с таким глубоким чувством сказала в своих стихах.
Измученная, потерявшая веру, 31 августа 1941 года Марина Ивановна Цветаева покончила жизнь самоубийством. Могила ее затерялась. Долго пришлось ожидать и исполнения ее юношеского пророчества, что ее стихам “как драгоценным винам настанет свой черед”.
Марину Цветаеву – поэта не спутаешь ни с кем другим. Ее стихи можно безошибочно узнать – по особому распеву, неповоротным ритмам, необщей интонацией. С юношеских лет уже начала сказываться особая цветаевская хватка в обращении со стихотвореным словом, стремление к афористической четкости и завершенности. Подкупала также конкретность этой домашней лирики.
При всей своей романтичности юная Цветаева не поддалась соблазнам того безжизненного, мнимого многозначительного декаденского жанра. Марина Цветаева хотела быть разнообразной, она искала в поэзии различные пути.
Марина Цветаева – большой поэт, и вклад ее в культуру русского стиха ХХ века значителен. Наследие Марины Цветаевой велико и трудно обозримо. Среди созданного Цветаевой, кроме лирики – семнадцать поэм, восемь стихотворных драм, автобиографическая, мемуарная, историко-литературная и философско-критическая проза.
Ее не впишешь в рамки литературного течения, границы исторического отрезка. Она необычайно своеобразна, трудноохватима и всегда стоит особняком.
Одним близка ее ранняя лирика, другим лирические поэмы; кто-то предпочитает поэмы – сказки с их могучим фольклорным разливом; некоторые станут поклонниками проникнутых современных звучанием трагедий на античные сюжеты; кому – то окажется ближе философская лирика 20-х годов, иные предпочтут прозу или литературные письмена, вобравшие в себя неповторимость художественного мироощущения Цветаевой. Однако все ею написанное объединено пронизывающей каждое слово могучей силой духа.
“Цветаева – звезда первой величины. Кощунство кощунств относиться к звезде как к источнику света, энергии или источнику полезных ископаемых. Звезды – это всколыхающая духовный мир человека тревога, импульс и очищение раздумий о бесконечности, которая нам непостижима… ” – так отозвался о творчестве Цветаевой, поэт Латвии О. Вициетис. Мне кажется, что время увидело Марину Цветаеву, признало ее нужной и позвало. Она пришла уверенно, ее позвал ее час, ее настоящий час. Теперь видно – в чем и насколько она была впереди.

Л И Т Е Р А Т У Р А
1. Марина Цветаева. Избранное. М, “Просвящение” 1989г.
2. Марина Цветаева. Стихотворения. Поэмы. М., “Советская Россия” 1988г.
3. Марина Цветаева. Стихотворения. Поэмы. Драматические произведения. М., “Художественная литература” 1990г.



Поэзия Марины Цветаевой