Вольнолюбивая лирика А. С. Пушкина (1)

А. С. Пушкин принадлежал к поколению, воспитанному войной 1812 года. Освободительная война способствовала общественному подъему: люди десятых – двадцатых годов ощущали себя участниками и деятелями Истории (с большой буквы), жили для будущей славы, а за образец брали славу прошлую – увековеченную в книгах по древнегреческой и древнеримской истории – их настольных книгах. Примеряя тоги замечательных людей прошлого, это поколение мечтало о преобразовании России и томилось от вынужденного бездействия.
Он в Риме был бы Брут, в Афинах

Периклес,
А здесь он – офицер гусарский, –
писал Пушкин о Чаадаеве, сравнивая его со знаменитыми афинским демократом и римским республиканцем. Такими сравнениями те, кого потом назовут декабристами, задавали своим делам и словам исторический масштаб.
При этом особые надежды возлагались на Пушкина – как на самого талантливого поэта поколения, призванного стать “рупором”, “провозвестником” свободолюбивых идей. Талант его мыслился “средством” политической
пропаганды, другие темы объявлялись мелкими и недостойными. “Любовь ли петь, где брызжет кровь”, – обращался к нему В. Ф. Раевский из заключения. Великий дар должен быть достоин великой цели, ради этой цели должно отказаться от “легкой” поэзии, от “частных” тем – любви, “разгульной дружбы” и меланхолического уединения. Оправдывает ли поэт эти надежды? И да, и нет.
Да, потому что никто лучше Пушкина не выразил аскетического идеала декабристов, никто с такой силой не призвал к отказу от “малого” ради “великого”. Вольнолюбивые стихотворения Пушкина (1817-1820) по сути стали программой и манифестом декабристской этики. Нет, потому что “муза” Пушкина никак не хотела ограничиваться этим аскетическим идеалом, вызывая упреки, а то и недоверие друзей-декабристов. Недаром Пушкина называли “Протеем” (древнегреческое божество, постоянно меняющее облик): он был изменчив и восприимчив, свободно принимая различные поэтические личины, пробуя все новые жанры, не соглашаясь на самоограничение и односторонность. Таким образом, свободолюбивая лирика Пушкина следует двум различным идеям свободы: идее самоограничения во имя гражданской свободы и идее поэтической свободы, не признающей никакого самоограничения.
На первом этапе своего творчества Пушкин присягает на верность общественному идеалу – жертвенного служения. В оде “Вольность” (1817) он отказывается от любви (Афродиты – “Цитеры слабой царицы “) и посвященных ей “венка” с “изнеженной лирой”:
Беги, сокройся от очей,
Цитеры слабая царица!
Где ты, где ты, гроза царей,
Свободы смелая певица? –
Приди, сорви с меня венок,
Разбей изнеженную лиру…
Хочу воспеть свободу миру,
На тронах поразить порок.
В стихотворении “Деревня” (1819), развернув идиллическое описание красот сельской природы и удовольствий уединения на ее лоне, поэт резко и неожиданно отказывается от этих удовольствий:
Но мысль ужасная здесь душу омрачает:
Среди цветущих нив и гор
Друг человечества печально замечает
Везде невежества убийственный позор.
Поэтический “жар”, обращенный на красоты природы и уединенные “размышления”, назван “бесплодным”:
О, если б голос мой умел сердца тревожить!
Почто в груди моей горит бесплодный жар,
И не дан мне судьбой витийства грозный дар?
В послании “К Чаадаеву” (1818) – все тот же “отказ” – на этот раз от всего круга “частных” поэтических тем, от всего “личного” и “тихого”:
Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман…
Отказавшись от любовного чувства, поэт переплавляет его в чувство гражданское:
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуту первого свиданья.
В 1823 году этот общественный идеал претерпевает кризис, а с 1824 года – теряет былую силу. Кризис выразился в стихотворении “Свободы сеятель пустынный”:
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
Если “чести клич” не может “разбудить” народы, тогда к чему он? Надежда поэта “на тронах поразить порок” не только несбыточна, но и вредна, так как уводит от собственно поэтических целей. Что же способствует поэтическому вдохновению? Любовь, дружба, уединение на лоне природы – надо вернуться к этим темам, вечным и неотменимым. В таком духе поэт переиначивает концовку послания к Чаадаеву 1818 года – через шесть лет, в стихотворении “Чаадаеву”:
Чадаев, помнишь ли былое?
Давно ль с восторгом молодым
Я мыслил имя роковое
Придать развалинам иным?
Но в сердце, бурями смиренном,
Теперь и лень, и тишина.
И в умиленьи вдохновенном,
На камне, дружбой освященном,
Пишу я наши имена.
После перелома 1823-1824 годов вольнолюбивая тема из гражданской лирики уходит в стихотворения о поэте и поэзии, приобретя характер поэтического манифеста. Поэт должен быть свободен – и от “властей”, и от “народа”:
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от властей, зависеть от народа –
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться тут и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! Вот права…
(“Из Пиндемонти”, 1836)
Поэт – “царь” и должен “жить один”, он “сам свой высший суд” (“Поэт! не дорожи любовию народной”, 1830). Всякие внешние цели и условия, навязываемые поэту, отвергаются им: кто возьмется сказать, в чем тайна и каково назначение поэзии, кто имеет право предписывать поэтическому вдохновению, что ему можно, а что нельзя? Для поэта нет внешнего закона, а в чем заключается его внутренний закон – загадка:
Зачем крутится ветр в овраге,
Подъемлет лист и пыль несет,
Когда корабль в недвижной влаге
Его дыханья жадно ждет?
Зачем от гор и мирных башен
Летит орел, тяжел и страшен,
На черный пень? Спроси его.
Зачем арапа своего Младая любит Дездемона,
Как месяц любит ночи мглу?
Затем, что ветру и орлу,
И сердцу девы нет закона.
Гордись: таков и ты, поэт, И для тебя условий нет.
(“Езерский”)
Что же касается политической лирики, то она после декабрьского восстания 1825 года исполнена раздумий о судьбах народов и исторической необходимости, о роли частного человека и простых человеческих чувств в истории, но от чего далека, так это от вольнолюбивых мечтаний. Какова должна быть позиция человека по отношению к истории? Главное – остаться человеком. Поэтому поэт, обращаясь и к властителю (Николаю I), и к его жертвам (декабристам – политическим узникам), взывает к простым человеческим добродетелям, призывая: властителя – к милосердию (“милость к падшим призывал”), жертв – к “гордому терпенью”. Сам же поднимается над схваткой: у истории – свой суд, а какой – трудно сказать.



Вольнолюбивая лирика А. С. Пушкина (1)