“Звезды прелестные” в поэзии Пушкина и его современников

Словосочетание прелестные звезды памятно читателям по 7-й главе “Евгения Онегина”, отрывки из которой увидели свет в 1828 г.:

У ночи много звезд прелестных,

Красавиц много на Москве.

Но ярче всех подруг небесных

Луна в воздушной синеве.

Но та, которую не смею

Тревожить лирою моею,

Как величавая луна

Средь жен и дев блестит одна.

Это место неоднократно привлекало внимание исследователей. М. И. Шапир указал главный литературный источник пушкинского сравнения красавиц со звездами – хрестоматийные строки

из “Искусства любви” Овидия : <…> quot caelum stellas, tot habet tua Roma puellas = <…> сколько на небе звезд, столько в твоем Риме молоденьких женщин.

Кроме того, в уподоблении первой красавицы с луной, окруженной звездами, П. О. Морозов не без оснований усмотрел влияние “Тавриды” С. Боброва :

<…> Все звезды в севере блестящи,

Все дщери севера прекрасны;

Но ты одна средь их луна,

Твои небесны очи влажны

Блестят – как утренние звезды <…>

Список вероятных источников

пушкинских строк может быть пополнен. Так, Пушкину, несомненно, было известно стихотворение Баратынского “Звездочка” , в котором к обсуждаемому топосу добавляется мотив множественности :

Взгляни на звезды: много звезд

В безмолвии ночном

Горит, блестит кругом Луны,

На небе голубом.

Взгляни на звезды: между них

Милее всех одна!

За что же? ранее встает,

Ярчей горит она?

<…Себе звезду избрал ли ты

В безмолвии ночном?

Их много блещет и горит

На небе голубом.

Ни в одном из указанных источников нет определения прелестный, которое в пушкинском контексте приобретает особый смысл. Прежде всего, оно воспринимается как относящееся не только и не столько к звездам, сколько к красавицам, которые сравниваются со звездами. При этом два значения прилагательного прелестный, развившиеся в XVIII в., реализуются одновременно, так что оно “сразу обозначает: и 1) очаровательный, чудный, прекрасный <…> и 2) обольстительный, связанный с обольщением, соблазнами” . Доминирует здесь, по-видимому, первое значение – так же, как в близком контексте повести Карамзина “Наталья, боярская дочь” , уже сопоставлявшейся с интересующим нас фрагментом “Евгения Онегина”: “<…> много было красавиц в Москве белокаменной… но никакая красавица не могла сравняться с Натальею – Наталья была всех прелестнее” . Ср. похожие сравнения у М. Яковлева: <…> между юных, милых дев // Как между звезд луна сияла <…> , и у самого Пушкина – во-первых, в “Цыганах”:

Между красавиц молодых

Одна была… и долго ею

Как солнцем любовался я

И наконец назвал моею… –

А во-вторых, в беловой рукописи 8-й главы “Онегина”:

<…> И над поникшею толпою

Сияет царственной главою

И тихо вьется и скользит

Звезда-Харита меж Харит <…>

Аналогичные картины возникают в анонимном романсе “На небе много звезд прекрасных…”, опубликованном в 1829 г. :

На небе много звезд прекрасных;

Но мне одна там всех милей –

Звезда любви, звезда дней ясных,

Счастливой юности моей <…В толпе прелестных дев уныло

Всегда одну лишь я ищу;

Увижуль образ сердцу милый,

С него очей я не свожу.

В романсе есть и звезды, и эпитет прелестные, но нет главного – словосочетания прелестные звезды. Между тем по давнему наблюдению В. В. Виноградова, в церковнославянском языке это сочетание является идиоматическим. Оно употреблено в 13-м стихе соборного послания св. ап. Иуды, где о лжеучителях, людях нравственно неустойчивых, сказано: “звезды прелестныя, имже мракъ тмы вовЬки блюдется” . В греческом оригинале эти небесные тела названы asteres planetai ‘звезды блуждающие’ – ср. соврем. рус. грецизм планета. История русского языка знает и другие кальки того же греческого сочетания: преходная звезда, заблудная звезда, а также заблуждающаяся, блуждающая, блудящая, ходящая, движимая звезда.

В русской лексикографии новозаветное выражение не сразу получило окончательное истолкование. В первом издании “Словаря Академии Российской” ему приписано значение ‘метеор’: “Звезда прелестная. Огонь в воздухе раждающийся, которой кажется упадающею звездою, но по сгорении вещества огню подлежащаго изчезает. Звезды прелестныя, им же мрак тмы во веки блюдется. Иуд. I. 13” . Того же мнения придерживался А. С. Шишков, который говорит в своем “Рассуждении о старом и новом слоге…” : “Прелестными звездами называются те воздушные огни, которые, доколе сияние их продолжается, кажутся нам быть ниспадающими звездами, кои потом исчезают <…>” . При этом Шишков цитирует послание Иуды во французском переводе: “<…> ce sont des etoiles errantes, auxquelles l’obscurite des tenebres est reservee pour l’eternite” . Однако выражение etoile errante является перифрастическим синонимом слова planete ‘планета’ – ср., например, русско-французский словарь Ф. И. Рейфа, где оба синонима фигурируют и в дефиниции выражения блудящие звезды, и в дефиниции слова планета. Такое понимание интересующего нас сочетания отразилось во втором издании “Словаря Академии Российской” : “Звезда прелестная. То же, что звезда блудящая” . Рядом находится определение: “Звезда блудящая. Каждая из планет; по тому что оне в разсуждении себя и других звезд переменяют положение” .

У Пушкина прелестные звезды названы “небесными подругами” луны. Такой контекст принуждает читателя предположить, что речь идет либо о луне среди звезд, либо о луне среди других планет. Вместе с тем, нельзя отводить и возможность истолкования прелестных звезд как метеоров. Их появление в тексте романа подготовлено метафорой движущихся огней в заключительных стихах предшествующей строфы : <…> явиться, прогреметь, // Блеснуть, пленить и улететь. Укажем кстати, что астрономическая метафорика вообще не чужда поэтическому языку Пушкина конца 1820-х годов – ср. в стихотворении “Портрет” :

<…> О жены Севера, меж вами

Она является порой

И мимо всех условий света

Стремится до утраты сил,

Как беззаконная комета

В кругу расчисленном светил.

По замечанию Виноградова, в “Евгении Онегине” Пушкин, пользуясь термином прелестная звезда, “каламбурно играет двойственностью его возможных осмыслений” . Иначе говоря, выражение прелестные звезды в LII строфе 7-й главы пушкинского “романа в стихах” может трактоваться и как свободное субстантивно-адъективное сочетание, в котором сохраняются самостоятельные лексические значения обоих компонентов, и как фразеологическое сращение с одним из двух неразложимых значений – ‘планеты’ или ‘метеоры’ . Синтаксическая неоднозначность такого рода характерна для поэтики и стилистики “Онегина” .

Толкование стиха У ночи много звезд прелестных, предложенное Виноградовым, нашло отражение в “Словаре языка Пушкина”: “В соч<етании> <…> прелестная звезда. В каламб<урном> употр<еблении>” . Не вполне понятно, правда, почему это употребление рассмотрено sub voce прелестный, а не в статье “Звезда”, где то же самое место из “Евгения Онегина” приведено как пример использования слова звезда в прямом значении.

В комментаторской традиции судьба наблюдений Виноградова оказалась еще менее удачной. Н. Л. Бродский во втором издании своего комментария к “Евгению Онегину” не очень внятно пересказал виноградовские рассуждения и сделал неожиданно односторонний вывод: “Таким образом, применением к московским красавицам выражения прелестная звезда Пушкин давал современному читателю наряду с общепринятым пониманием – прекрасная звезда – красавица – другое осмысление: прелестная звезда – коварная, изменчивая красавица” . В. В. Набоков, не называя имен, но, несомненно, имея в виду Бродского, которого он величал не иначе как “невежественным <…> компилятором” , безапелляционно заявил: “charming stars <…> Some understand this as ‘wanton stars’ , but this is farfetched” . Конечно, в таком карикатурном изложении доводы в пользу неоднозначности сочетания прелестная звезда потеряли всякую основательность. После набоковского демарша комментаторы к наблюдениям Виноградова уже не возвращались: Ю. М. Лотман оставил строки 7, LII, 1-4 без каких-либо пояснений, а Н. М. Шанский, разбирая LII строфу 7-й главы, коснулся стихов 2, 5-6 и 8, но проигнорировал начальный стих.

Каламбурная игра, начатая Пушкиным в 7-й главе “Онегина”, имела продолжение. В октябре 1829 г. Баратынский написал стихотворение “В Альбом отъезжающей”:

В небе нашем исчезает,

И красой своей горда,

На другое востекает

Переходная звезда.

Но на век-ли с ней проститься?

Нет, предписан ей закон:

Рано-ль, поздно-ль воротиться

На старинный небосклон.

Покидая, забывая,

Ей подобно, край родной,

Скоро, прелесть кочевая,

Озаришь ты край иной!

Весела красой чудесной,

Потеки в желанный путь –

Только странницей небесной

Воротись когда-нибудь!

Пушкинские прелестные звезды отозвались у Баратынского сразу в трех сочетаниях: переходная звезда, прелесть кочевая и странница небесная. В “Стихотворениях Евгения Баратынского” 1835 г. это произведение напечатано в другой редакции и озаглавлено “К. А. Свербеевой”; выражение прелесть кочевая здесь снято. Наконец, в рукописной редакции ликвидированы выражения переходная звезда и странница небесная : по всей видимости, Баратынский вуалировал следы пушкинского влияния.

Среди непосредственных откликов поэтов пушкинского круга на LII строфу 7-й главы “Онегина” – стихотворение П. А. Вяземского “Д. А. Окуловой”, опубликованное в “Северных Цветах на 1832 год”:

Еще на вашем небосклоне,

Теперь пустынно голубом,

Зажжется много звезд прелестных <…>

При таком употреблении идиоматическое значение словосочетания прелестные звезды полностью утрачивается. Перед нами обычный поэтизм, штамп a la Pouchkine – как раз такой, каким он предстанет позднейшему литературному сознанию.



“Звезды прелестные” в поэзии Пушкина и его современников