Образы Кутузова и Наполеона в романе Льва Толстого “Война и мир”


В ходе работы над романом “Война и мир” Лев Николаевич использовал подлинные исторические документы – приказы, распоряжения, диспозиции и планы сражений, письма и т. д. Так, он внес в текст романа письма Александра I и Наполеона, которыми русский и французский императоры обменялись перед началом войны 1812 года. Мы находим в “Войне и мире” путаную диспозицию Аустерлицкого сражения, разработанную немецким генералом на русской службе Вейротером, и “гениальную” диспозицию Бородинского сражения, составленную Наполеоном.

Исключительно интересны подлинные письма Кутузова, включенные в главы “Войны и мира”. Они служат блестящим подтверждением характеристики фельдмаршала, которая дана ему автором романа.

Вводя в свое повествование подлинные документы, позаимствованные в трудах историков или найденные в архивах, Толстой, как правило, не меняет в их тексте ни одного слова. Но все они служат одной цели – глубокому раскрытию смысла исторических


лиц, ставших действующими лицами “Войны и мира”.

Характеризуя свою работу над документальными источниками, писатель указывал: “Везде, где в моем романе говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалами… “

Уже на первых страницах “Войны и мира” возникает спор о Наполеоне – его начинают гости салона знатной дамы Анны Павловны Шерер. Заканчивается этот спор лишь в эпилоге романа. Для автора “Войны и мира” не только не было ничего привлекательного в Наполеоне, но, напротив, Толстой всегда считал его человеком, у которого были “помрачены ум и совесть”, и поэтому все его поступки “были слишком противоположны правде и добру”. Не государственный деятель, умеющий читать в умах и душах людей, а избалованный, капризный и самовлюбленный позер – таким предстает император Франции во многих сценах романа.

Вспомним, например, сцену приема Наполеоном русского посла Балашова, приехавшего с письмом от императора Александра. Принимая Балашова, Наполеон все рассчитал для того, чтобы произвести на русского посла неотразимое впечатление силы и величия, могущества и благородства. Он принял Балашова в “самое выгодное свое время – утром”. И был наряжен в “самый, по его мнению, величественный свой костюм – открытый мундир с лентой почетного легиона на белом пикейном жилете и ботфорты, которые употреблял для верховой езды”. “Он вышел, быстро подрагивая на каждом шагу и откинув несколько назад голову. Вся его потолстевшая, короткая фигура с широкими, толстыми плечами и невольно выставленным вперед животом и грудью, имела тот представительный, осанистый вид, который имеют в холе живущие сорокалетние люди”.

Описывая беседу Наполеона с русским послом, Толстой отмечает яркую подробность. Как только Наполеон стал раздражаться, “лицо его дрогнуло, левая икра ноги начала мерно дрожать”. И Балашов, “не раз опуская глаза, невольно наблюдал дрожанье икры в левой ноге Наполеона, которое тем более усиливалось, чем более он возвышал голос”.

Наполеон не только знал об этом своем физическом недостатке, но и видел “великий признак” в дрожании своей левой ноги. Толстой тут ничего не придумал: биографы Наполеона приводят эту мелкую, казалось бы, но любопытную и, главное, характерную подробность.

Мнимое величие Наполеона с особенной силой обличается в сцене, изображающей его на Поклонной горе, откуда он любовался дивной панорамой Москвы. “Вот она, эта столица; она лежит у моих ног, ожидая судьбы своей… Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица…”. Долго, но напрасно ждал Наполеон появления депутации московских “бояр” с ключами от величественного города, раскинувшегося перед его глазами. Жестокий и вероломный завоеватель оказался в жалком и смешном положении…

Наполеону – и как военачальнику, и как человеку – противопоставлен в “Войне и мире” фельдмаршал Кутузов. В отличие от императора Франции, русский полководец не считал руководство военными операциями своего рода игрой в шахматы и никогда не приписывал себе главную роль в успехах, достигнутых его армиями.

Не Наполеон, а Кутузов берет на свои плечи всю полноту ответственности, когда обстановка требует тягчайших жертв. Невозможно забыть полную тревоги сцену военного совета в Филях, когда Кутузов объявил о своем решении оставить Москву без боя и отступать в глубь России.

В те мрачные часы перед ним встал один страшный вопрос: “Неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал?., когда же решилось это страшное дело?” Невыносимо ему было думать об этом, но он собрал все свои душевные силы и не поддался отчаянию. “Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки”. Уверенность в победе над врагом, в правоте своего дела Кутузов сохраняет до конца и умеет внушить ее своим сподвижникам – от генерала до солдата.

Заметим, что из всех исторических деятелей, показанных в романе, одного Кутузова называет Лев Николаевич истинно великим человеком. Он с возмущением пишет о русских и зарубежных историках, безудержно и льстиво восхвалявших Наполеона и принижавших и чернивших Кутузова. “А между тем, – говорит писатель, – трудно себе представить историческое лицо, деятельность которого так неизменно и постоянно была бы направлена к одной и той же цели. Трудно вообразить себе цель более достойную и более совпадающую с волей всего народа… как та цель, к достижению которой была направлена вся деятельность Кутузова в 12-м году”.

В критической литературе о “Войне и мире” уже давно высказано мнение о том, что образ великого русского полководца, созданный Толстым, не вполне соответствует историческому Кутузову, что писатель будто бы принизил его талант военачальника.

Нельзя, разумеется, не заметить, что в некоторых толстовских высказываниях о Кутузове действительно идет речь и о “пассивности” полководца, а также о том, что он считал все события предопределенными свыше. “Кутузов, – пишет Лев Николаевич, – понимал, что существует в мире “что-то сильнее и значительнее его воли”, и поэтому “умел отрекаться от участия в этих событиях”. В некоторых сценах романа Толстой словно бы иллюстрирует эти мысли. Вспомним сцену военного совета перед Аустерлицким сражением или сцену военного совета в Филях, где Кутузов показан дремлющим стариком, не слушающим, что говорят другие военачальники. Ссылаясь на указанные сцены романа, некоторые критики и оценили толстовского Кутузова как “мудрого фаталиста”, который старался “не мешать неизбежности развивающихся событий”.

Однако нельзя не увидеть, что подобные суждения резко противоречат тому главному, что подчеркивает в Кутузове автор романа. Противореча своим словам о пассивности Кутузова, Лев Николаевич ставит вопрос: “Но каким образом тогда этот старый человек, один в противность мнению всех, мог угадать так верно значение на родного смысла события, что ни разу во всю свою деятельность не изменил ему? “. Он смог это сделать, отвечает Толстой, потому что в нем жило “народное чувство”, роднившее его со всеми истинными защитниками родины. Во всех деяниях Кутузова лежало народное и потому истинно великое и непобедимое начало.

В великой книге Толстого идея справедливого, честного мира и согласия между народами торжествует над идеей агрессивных, захватнических войн. “Самой человечной книгой о русской жизни” назвал “Войну и мир” К. А. Федин, вместе с другими выдающимися советскими писателями немало почерпнувший в “литературной школе” Толстого. Как никакая другая книга о русской жизни века, “Война и мир” вошла в духовную жизнь человечества, зовя к справедливому, разумному, гуманному решению самых трудных вопросов, возникающих на его пути к тому времени, когда “народы, распри позабыв, в единую семью соединятся”.




1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars (No Ratings Yet)
Loading...


Образы Кутузова и Наполеона в романе Льва Толстого “Война и мир”